Communication Signals and Their Interpretation

Nikolay Kuzmin

As we were informed, ambassadors will soon be appointed to a number of states crucial for our foreign policy. Zautbek Turisbekov will go to Russia, Ikram Adyrbekov will serve in Uzbekistan, Nurlan Ermekbayev will be appointed to Beijing.

As we have forecasted, Nurbakh Rustemov was the one who was appointed Ambassador to Teheran. Rustemov has formerly worked in the Ministry of Foreign Affairs, and in the recent years he has headed the parliament committee for international affairs, defense, and security. The appointment of a professional and a political heavyweight as an Ambassador signifies unambiguously that Iran is a priority direction for Astana. And for Nirbakh Rustemov it is both serious responsibility and an opportunity to demonstrate diplomatic qualities that are very important in our relations with Iran today, and still would never be an unnecessary fixture in any place of the world.

Generally, any embassy has only two functions – representation and communication. Of course, the American embassies have more specific functions as well, but it is not about them, but about embassies of normal countries. The representative function is simple – to represent one’s country at all events that the Ambassador deems necessary to participate at, like, for instance, the receptions in other embassies with the occasion of a national holiday. Mingling at a reception is not too difficult of a task, unless such receptions take place almost every other day, and the presence at the most of them is mandatory. Maybe, for Botswana or Costa Rica the absence of the Kazakhstani Ambassador would remain unnoticed, but most countries will simply have to explain it somehow. Because it is very probably that it was some sort of a sign, a signal, i.e. the embassy was to fulfill not the representative function, but the communicative one.

I remember, many years ago, when I, a young lieutenant back then, had the occasion to observe, in one of the embassies that were still Soviet at the time, the military attache’s officers trying to prepare a report on the reception with the occasion of May 9, after the reception. The reception had long ended, some officers were keen to fall asleep right there and then, others wanted to drink some more and then go to sleep. But the military attache insisted that the cipher message was to be completed. It was almost done, except that they just had to explain somehow why the representative of a South-East Asia country was absent at the reception, while the relations with that country were not bad, regardless of it being an ally of the US. Finally, they have concocted quite a logical and plausible story about the political governance of that country eventually being about to change direction under the influence of external and internal factors. The whole thing was ruined by an officer who called the watchman and asked whether there were any calls from that country’s embassy. It turned out that there was a call indeed, and a call from none other than the military attache of that country who informed that he got sick, made his apologies, and expressed a hope that the friendly relations between our countries would develop successfully.

The communicational messages in the inter-state relations were always paid great attention, but sometimes they are vital. This kind of situation was created by now in Iran. On June 12 the presidential elections took place in Iran. Before the start of the electoral campaign few of the foreign observers doubted that the current president, Mahmoud Ahmadinejad would win the elections. And it seemed that his victory would be in general satisfactory for the West. Ahmadinejad was quite well-known as a politician and an eventual partner in the dialogue, and his behavior was predictable (if, of course, this word is applicable to the current policy of Teheran at all).

Both the foreign and the Iran press tend to mark him as a front-man of the conservative circles represented by a coalition of 14 political parties on the political scene. His political opponents, including the former Prime Minister, Mir Hossein Mousavi, a candidate for president as well, are traditionally called reformers.

Mahmoud Ahmadinejad has run for president for the first time in 2005, having behind him four years of experience in governing one of the provinces and two years as mayor of the Iran capital. Coming from a poor family, he had neither any support in the Iran political elite or wide popularity among the population. Maybe this was the thing that made the ayatollah Ali Homeini to like him and to support him at the election, thereby helping him to win. Ahmadinejad’s predecessor, Mohammad Khatami was deemed to be a reformer, outward enough to cause the dislike of the religious circles and of the Army of the Guardians of the Islamic Revolution, but insufficiently self-consistent in order to keep the sympathy and the support of the students’ circles that used to be his main supporters.

After becoming president, Ahmadinejad secured the support of a new generation of politicians who emerged in conditions of the Iran-Iraqi war, and who despised the political elite formed out of the 1979 revolution leaders. He quickly became famous all over the world, when he restarted the nuclear program, and his frank anti-Israelite remarks made him popular in the Arabic world.

Most analysts note that the political views and practical goals of Ahmadinejad and Mousavi are more similar rather than different. It is deemed that they both are against the influential ex-president Ali Akbar Hashemi Rafsanjani taking the place of the chief commander after the death of Ayatollah Homeini. They are both believers in confrontation with the West as far as the foreign policy is concerned.

The unexpectedly wide support obtained by Mousavi during the electoral campaign was conditioned rather by the obvious lapses in the economic policy of Ahmadinejad that the Iran society requiring liberal reforms. However, it caused protest actions against the election results that were allegedly falsified (there was a lot of infringements, and it was even decided to recount the votes in several electoral districts), and the unification of opposition leaders in their confrontation with Ahmadinejad.

The ceremony of the president’s inauguration became the symbol of secession in the Iran ruling elite. The reformer deputies, as the allies of Hashemi Rafsanjani, former president and richest man in the country, are called, have not come to the ceremony or have left in the middle of Ahmadinejad’s speech. The also-ran Mir Hossein Mousavi, and the ex-president Ali Akbar Hashemi Rafsanjani and Mohammad Khatami also failed to attend the ceremony.

All the events happening in Iran after the elections remind of the color revolutions in Georgia and Ukraine. And the General Prosecution of Iran uses this similarity in order to accuse the opposition of betrayal of national interests and cooperation with the West, i.e. espionage for the benefit of the Western countries. Teheran accuses the Europe, the U.S., and some Arabic countries for organizing mass riots and attempts to overthrow the lawful government.

According to the official data, during the riots 26 were killed; according to the opposition data, 69 were killed, 220 were arrested. One of the also-rans in the election, Mekhdi Karoubi, declared that some of the people arrested during the oppositionists’ protests were raped in jails. At the court trials held openly, many offenders declared that they realized their mistakes and repented. Actually, such declarations give the Western observers a reason to compare those with the processes of 1937 in the USSR.

Washington had construed the disturbances and riots in Teheran as a sign of weakness of the current regime, and decided that the time was ripe for tightening the economic sanctions with regard to Iran. General James Jones, Obama’s counselor on national security, when visiting Israel, tried to convince the Israelites to stop making non-stop hints at the readiness to attack the nuclear facilities in Iran (the hints that are perceived as a real threat, if bearing in mind that such attacks have formerly taken place in Iraq and Syria). The White House wants to have a new weapon used at the negotiations with Teheran this year, namely, the sanctions related to fuel supplies.

However, one of the vulnerable places of the Iran economy (and in this respect the Iranians are amazingly similar to us) is the dependence on imports of gasoline and other oil products. If the U.S., helped by Europe and Israel, introduce an embargo for the supplier companies, Iran can lose 40% of consumed gasoline. This, in the White House’s opinion, may make Teheran more compliant at the nuclear programme negotiations. Still, for today the Iranians simply refuse to hold any negotiations in relation to that subject.

Of course, Washington understands perfectly well that the gasoline embargo will be successful only if China, Russia, and Kazakhstan join in. And these countries are not only major trading partners of Iran, but also its fellow members in the SCO.

But the biggest risk connected with the introduction of new economic sanctions is that Iran declared that it was prepared to block the Strait of Hormuz, which the oil supplied from the Persian Gulf is forwarded through. On the background of a continuing economic recession, when the global and national markets nervously react to any news, such a scenario would cause a new wave of crisis.

Iran’s national interests are to remain unchanged no matter who would strengthen their positions and who would be weakened as a result of the fight between the conservators and the reformers. And a rather important role in the system of such interests is played by the relations with the neighbors, including Kazakhstan. No matter how the relations of the Iran authorities with Washington and Brussels develop, Astana will regard the relations with Iran in the light of Kazakhstan’s own national interests.

* * *

Коммуникативные сигналы и их интерпретация

Николай Кузьмин

Как нам стало известно, в ближайшие дни состоится назначение послов в ряд ключевых для нашей внешней политики государств. Заутбек Турисбеков поедет в Россию, Икрам Адырбеков  – в Узбекистан, Нурлан Ермекбаев – в Пекин.

Как мы и прогнозировали, послом в Тегеран был направлен Нурбах Рустемов, в свое время работавший в Министерстве иностранных дел, а в последние годы возглавлявший парламентский комитет по международным делам, обороне и безопасности. Назначение на должность посла профессионала и одновременно политического тяжеловеса – это недвусмысленный сигнал о приоритетности для Астаны иранского направления. А для Нурбаха Рустемова это не только высокая ответственность, но и возможность продемонстрировать качества дипломата, которые очень важны сегодня в отношениях с Ираном, но которые не будут лишними никогда и нигде.

У любого посольства по большому счету есть всего две функции – представительская и коммуникативная. Конечно, у американских посольств есть функции и более специфические, но речь не о них, а о посольствах нормальных стран. Представительская функция проста – представлять свою страну на всех мероприятиях, в которых посол сочтет нужным участвовать. Например, на приемах других посольств по случаю национального праздника. Присутствие на приеме не слишком обременительное занятие, если бы эти приемы не происходили едва ли не через день, а присутствие на большинстве их них не было обязательным. Возможно, для Ботсваны или Коста-Рики отсутствие казахстанского посла пройдет незамеченным, но большинство стран будут просто обязаны как-то его объяснить. Потому что весьма вероятно, что оно было неким знаком, сигналом, то есть посольство выполняло уже не представительскую функцию, а коммуникативную.

Помню, как много лет назад в одном из советских еще посольств мне, молодому лейтенанту, довелось наблюдать за тем, как сотрудники аппарата военного атташе после приема по случаю 9 мая готовили информацию в центр о прошедшем мероприятии. Прием уже давно закончился, половина офицеров хотела заснуть прямо на месте, половина – выпить еще, а лишь потом уснуть. Но военный атташе требовал закончить составление шифровки. Она была практически готова, нужно было лишь как-то объяснить отсутствие на приеме представителя одной из стран Юго-восточной Азии, отношения с которой были неплохими, но которая в то же время была союзником США. В конце концов была сочинена вполне логичная и стройная теория о намечающейся смене курса политического руководства этой страны под воздействием комплекса внешних и внутренних факторов. Все дело испортил один офицер, который позвонил дежурному и поинтересовался, не было ли звонков из посольства этой страны. Оказалось, что звонок был, причем от военного атташе этой страны, который сообщал, что заболел, приносил свои извинения и выражал надежду на развитие дружеских отношений между нашими странами.

Коммуникативным посланиям в межгосударственных отношениях всегда уделялось особое внимание, но порой они бывают буквально жизненно важными. Именно такая ситуация сегодня сложилась в Иране. 12 июня там прошли президентские выборы. До начала избирательной кампании мало кто из зарубежных наблюдателей сомневался в том, что победу одержит действующий президент Махмуд Ахмадинежад. И казалось, что его победа в общем и целом устраивает Запад. Ахмадинежад как политик и возможный партнер по диалогу был достаточно известен, а его поведение предсказуемо (если, конечно, этот термин вообще применим к современной политике Тегерана).

И в зарубежной, и в иранской прессе его принято обозначать как выдвиженца консервативных кругов, на политической сцене представленных коалицией из 14 политических партий. Его политических оппонентов, включая кандидата в президенты, бывшего премьер-министра Ирана Мир Хусейна Мусави, принято называть реформаторами.

Махмуд Ахмадинежад впервые баллотировался в президенты в 2005 году, имея за плечами четырехлетний опыт руководства одной из провинций и двухлетний стаж на посту мэра иранской столицы. Выходец из бедной семьи, он не имел ни опоры в иранской политической элите, ни широкой популярности среди населения. Возможно, именно это и привлекло симпатии верховного лидера Али Хаменеи, который выразил ему свою поддержку на выборах и тем самым помог выиграть их. Предшественник Ахмадинежада Мохаммад Хатами считался реформатором, достаточно откровенным, чтобы вызвать неприязнь религиозных кругов и КСИР, но недостаточно последовательным, чтобы сохранить симпатии и поддержку студенчества, когда-то бывшего его главной опорой.

Став президентом, Ахмадинежад заручился поддержкой молодого поколения политиков, сформировавшихся в условиях ирано-иракской войны и презирающих политическую элиту, состоящую из лидеров революции 1979 года. Он быстро получил известность во всем мире, возобновив ядерную программу, а его откровенные антиизраильские высказывания принесли ему популярность в арабском мире.

Большинство аналитиков отмечают, что в политических взглядах и практических целях Ахмадинежада и Мусави больше сходства, чем различий. Считается, что оба они против того, чтобы влиятельный экс-президент Али Акбар Хашеми Рафсанджани занял мсто верховного лидера после смерти аятоллы Хаменеи. Во внешней политике оба они являются сторонниками конфронтации с Западом.

Неожиданно широкая поддержка, которую получил Мусави во время предвыборной кампании, была вызвана скорее явными провалами экономической политики Махмуда Ахмадинежада, чем требованием либеральных реформ со стороны иранского общества. Тем не менее, она вызвала и акции протеста против якобы сфальсифицированных выборов (нарушений было немало, было даже принято решение о пересчете голосов на нескольких участках), и объединение оппозиционных лидеров в их противостоянии с Ахмадинежадом.

Церемония принесения присяги президентом стала символом раскола иранской правящей элиты. Депутаты парламента из числа реформаторов, как называют сторонников бывшего президента и самого богатого человека страны Хашеми Рафсанджани не пришли на церемонию или покинули ее, когда Ахмадинежад начал свое выступление. Не пришли на церемонию и кандидат в президенты Мир Хусейн Мусави, а также экс-президенты Али Акбар Хашеми Рафсанджани и Мохаммад Хатами.

Все происходящее в Иране после выборов напоминает цветные революции в Грузии и на Украине. И прокуратура Ирана это сходство использует для обвинений оппозиции в предательстве национальных интересов и сотрудничестве с Западом, то есть в шпионаже в пользу западных стран. Европу, США и некоторые арабские страны Тегеран обвиняет в организации массовых беспорядков и попытках свержения законного правительства.

Согласно официальным данным, во время беспорядков погибли 26 человек, по данным оппозиции, 69 человек были убиты, 220 человек задержаны. Один из кандидатов в президенты на прошедших выборах Мехди Каруби заявил, что некоторые из арестованных во время протестов оппозиционеров были изнасилованы в тюрьмах. На судебных процессах, проходящих в открытом формате, многие обвиняемые заявляют о признании своих ошибок и раскаянии. Впрочем, такие заявления дают повод западным наблюдателям для сравнений с процессами 1937 годы в СССР.

Вашингтон истолковал волнения и беспорядки в Тегеране как признак слабости режима и счел момент подходящим для ужесточения экономических санкций в отношении Ирана. Генерал Джеймс Джонс, советник Обамы по национальной безопасности, в ходе недавнего визита в Израиль попытался убедить израильтян отказаться от постоянных намеков на готовность нанести удары по ядерным объектам Ирана (намеков, которые воспринимаются как реальная угроза, если вспомнить, что подобные удары ранее наносились по Ираку и Сирии). Белый дом хочет, чтобы в этом году на переговорах с Тегераном было использовано новое оружие – санкции в отношении поставок топлива.

Одно из уязвимых мест иранской экономики (и в этом иранцы удивительно похожи на нас) – зависимость от импорта бензина и других продуктов переработки нефти. Если США с помощью Европы и Израиля введут запрет для компаний-поставщиков, то Иран может лишиться 40 процентов потребляемого бензина. Это, по мнению Белого дома, может сделать Тегеран более уступчивым на переговорах пот ядерной программе. Сегодня же иранцы от любых переговоров на эту тему просто отказываются.

Разумеется, в Вашингтоне прекрасно понимают, что для успешности бензинового эмбарго необходимо подключение к нему Китая, России и Казахстана. А они не только крупные торговые партнеры Ирана, но и члены одной организации – ШОС.

Но самый главный риск, связанный с введением новых экономических санкций, связан с объявленной Ираном готовностью блокировать Ормузский пролив, через который проходит маршрут поставок нефти из Персидского залива. На фоне продолжающегося экономического кризиса, когда мировые и национальные рынки нервно реагируют на любые новости, такое развитие событий вызвало бы новую волну кризиса. 

Вне зависимости от того, чьи позиции укрепятся, а чьи ослабнут в результате борьбы консерваторов с реформаторами, национальные интересы Ирана останутся неизменными. И в системе этих интересов не последнее место занимают отношения с соседями, в том числе и с Казахстаном. Как бы ни выстраивались отношения иранского руководства с Вашингтоном и Брюсселем, Астана будет рассматривать отношения с Ираном сквозь призму национальных интересов Казахстана.